1. Кризисные явления в отечественном праве и проблема правосознания в России. Правовой нигилизм как целенаправленное искажение понимания и толкования права

Вопрос об отношении права и правосознания имеет далеко не только академическое значение. На постсоветском пространстве он начинает волновать общественность, деловые круги, обсуждается в прессе. Так, например, обозреватель солидного делового журнала «Эксперт» С.Шишкин пишет: «Российское право переживает глубокий кризис. Это утверждение может выглядеть парадоксальным, поскольку в последнее десятилетие мы значительно преуспели в развитии законодательства, во многом через импортирование западных норм и их адаптацию к российским условиям… Однако кризис заключается в том, что мы не имеем главного элемента в системе, а именно – самого права» [18, С.58].

Как же можно, имея вполне развитое по мировым меркам законодательство и набор правовых институтов (в традиционно юридическом смысле этого слова), – не иметь права? По мнению обозревателя, основная причина – в правовом нигилизме, т.е. в таком правосознании, которое порождает отношения, несовместимые с нормами права: «Когда глава известной нефтяной компании говорит о том, что позиция и действия властей являются “неправовыми”, какое право он имеет в виду? Формально-то действия властей безупречны. Где надо искать то право, которое может служить стандартом оценки действий участников конфликта? Рискну предположить, – констатирует обозреватель, – что позиция данной нефтяной компании не защищается правом, потому что такого права просто нет» [18, С.59].

Выдвинутые в конце 80-х, еще в эпоху СССР, идеалы верховенства права и правового государства, в то время широко обсуждавшиеся, сегодня «как-то сами собой перестали быть актуальными» [18, С.58]. Общество не связывает свое развитие с развитием права, оно «не верит в право, более того, в него не верят и те, чья профессия непосредственно связана с правом, – юристы, в том числе судьи. Правовой нигилизм носит повсеместный характер» [18, С.58].

И это несмотря на то, что, казалось бы, прогресс налицо и облик современной российской правовой системы кардинальным образом отличается от советской эпохи. «В конечном счете, – полагает С.Шишкин, –  мы недалеко ушли от господствовавшего в СССР понимания права, в соответствии с которым оно рассматривалось как отражение воли экономически и политически господствующего класса, при этом право понималось как совпадающее с законом. Соответственно, если интересы господствующего класса требуют изменить право, – никаких проблем, такие изменения рассматриваются не более как технический акт приведения формы (закона) к содержанию (интересу). Несмотря на развитие нового законодательства и постепенный переход к естественно-правовым теориям в понимании права, приведенная выше концепция права – легизм – является сегодня доминирующей. Правосознание остается в основе своей легистским, право не переступает границы политики» [18, С.60].

Таким образом, именно в характере правосознания коренится одна из главных причин того, что вместо «верховенства права» (предполагающего самоценность права, веру в его справедливость) мы имеем прямо противоположную картину: право оказывается «служанкой» внешних по отношению к нему интересов (политических и экономических). «Юристы не занимаются правом, – считает обозреватель, – они лишь знатоки отдельных технологий оформления интересов. Суды, как это видно из практики корпоративных войн или заказных банкротств, выносят решения за деньги или под политическим давлением. Судебные решения также стали инструментом и перестали иметь хоть какое-либо отношение к праву (во многих случаях они выполняют роль средства, дающего временное, до их отмены, тактическое преимущество одной из сторон конфликта)» [18, С.59].

Из приведенных практических примеров можно сделать вывод, что для существования права в обществе недостаточно иметь хорошие правовые нормы и даже добиваться их формального исполнения. Важно – особенно в спорных, конфликтных ситуациях, чтобы в реальных правоотношениях не извращался – в угоду «чисто конкретным» интересам – подлинный смысл этих норм. А смысл этот постигается ни чем иным, как правосознанием, осуществляющим понимание и толкование права. Причем иногда – целенаправленно искажающее.

В описанном выше контексте правовой нигилизм можно рассматривать как целенаправленное искажение понимания права, заложенного в национальную правовую систему. Но при этом все же подразумевается, что для каждой национальной правовой системы существует некоторое «правильное» правопонимание, в однозначности которого – или хотя бы в сужении коридора возможных толкований – заинтересовано государство, одной из функций которого является поддержание правопорядка.

Ситуация резко усложняется при анализе международных конфликтов: международный правопорядок, в отличие от национальной правовой системы, является результатом действия не одной суверенной воли, а множества формально равных субъектов международного права. Эти субъекты – суверенные государства, международные организации и т.д. – приходят к консенсусу или компромиссу, как правило, после политической и дипломатической борьбы (а иногда – и вооруженного столкновения), в ходе которой каждый «тянет одеяло на себя», стремясь воплотить в международном правопорядке собственное понимание права1 . Перейдем к рассмотрению данной ситуации.

2. «Неразрешимые» конфликты и международный правопорядок: столкновение разных типов правосознания

«Существование разнообразных правопониманий, – пишет известный российский правовед О.Э.Лейст, –  обусловлено сложностью объекта исследования (право), методом, углом зрения исследователя и нередко идеологическими установками. Это разнообразие, плюрализм мнений о праве само может стать предпосылкой и причиной разных идейно-политических доктрин и акций. Многие конфликты современного мира – международные, внутригосударственные, социальные, национальные и другие, связаны с проблемами правовыми, их различным пониманием и толкованием» [3, С.13]. Так, целый ряд значимых политических событий свидетельствует о глубинной взаимосвязи между типами правопонимания, характерными для государств, принадлежащих к разным правовым системам, и позициями этих государств в международных конфликтах.

Возможно, именно разница мировоззренческих оснований правопонимания послужила в 1999 году основной причиной разногласий НАТО, возглавляемого США, и России по поводу бомбардировок Югославии2 . А формирование «перекрывающегося консенсуса»3  между нашими странами по поводу таких оснований поспособствовало формированию «антитеррористической коалиции» после трагических событий в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года. В 2003 году консенсус был расколот противоположностью оценок осуществленного без санкции ООН вторжения англо-американских войск в Ирак, когда единственная сверхдержава – США – вопреки сложившемуся международному правопорядку повело себя как своего рода «государство-шериф»4 .

Если рассматривать ситуацию вокруг Ирака под углом зрения оснований правопонимания, то не следует ее переупрощать и квалифицировать порядок, устанавливаемый «государством-шерифом» силой оружия, только как «право сильного»5 . Ведь, не оправдав сами военные действия (хотя и не признав их агрессией, т.е. международным преступлением), Совет Безопасности ООН в конечном счете признал легитимным порядок, установленный в результате этих действий: свержение правительства Саддама Хусейна, оккупацию Ирака и создание переходного правительства. Поэтому вопрос ставится гораздо глубже: речь идет именно о действиях, совершаемых исходя из другого правопонимания и даже другого типа юридического мышления, имеющего иные мировоззренческие, иные онтологические основания [11, С.487-488].

«Патовый» характер ситуации вокруг Ирака выражался в том, что ООН в ее нынешнем виде (когда представители обеих спорящих сторон обладают правом вето при голосовании в Совете Безопасности) допустила правовой вакуум. Те, кто настаивал на силовой операции против Ирака, не могли ее легализовать в ООН. А те, кто был против – не могли осудить эту операцию как агрессию. Международный правопорядок, основанный на нормах и принципах ООН, оказался нарушен6 .

Гипотеза, которую высказал автор, заключается в том, что одним из важных источников противостояния позиций является принадлежность сторон к двум разным правовым системам: англосаксонской (Великобритания и США) и романо-германской (Франция, Германия и Россия). Каждой из этих систем соответствует определенный язык и способ юридического мышления – что порождает различия в правопонимании и правовой оценке одних и тех же действий и событий7 .

Так, представители романо-германской правовой системы (в которой приоритетным источником права является закон) пытались убедить оппонентов в том, что нужно несмотря ни на что соблюдать нормы ООН, оставаясь в пределах задаваемого ими правового поля. С точки зрения способа мышления закон – это общее правило, под которое подводятся частные случаи. Пока нет более хорошего закона, лучше действовать по плохому правилу, чем вообще без правил. Их оппоненты же, опирающиеся на прецедентное право и эмпирический способ мышления «от частного к общему», предпочли искать основания легитимности своих действий непосредственно, помимо ООН.

Интерпретация действий США и Великобритании как «создания прецедента» заставляет критически отнестись к весьма популярной метафоре «мирового полицейского». Полицейский исполняет закон, а не создает прецедент. Отличие «государства-шерифа» от «мирового полицейского» состоит в том, что первичным источником права является уже не закон, а сам шериф, действующий по прецеденту и как бы олицетворяющий право самим собой. Однако, если мы хотим вернуться в правовое поле, адекватное ситуации мультикультурализма, то ясно, что государство-шериф как институт международного права не может действовать изолированно. Его должен кто-то избирать или хотя бы признавать в таком качестве, должны быть установлены формально-правовые ограничения его деятельности. Иначе говоря, должна совершенствоваться система международных правовых норм – т.е. нужен синтез – или хотя бы «состыковка» – двух правовых систем и типов юридического мышления.

3. Социокультурные конфликты и стабилизирующая роль институтов. Социокультурные институты как гитики8 

Как видим, «нестыковка» правовых систем основана прежде всего на различии правосознаний (языков, типов юридического мышления, рамок правопонимания и т.д.) Опыт урегулирования этноконфессиональных конфликтов свидетельствует, что без взаимопонимания на уровне правосознаний даже согласованные в ходе длительных переговоров нормы и принципы соблюдаться не будут. Как показывает исторический опыт последних десятилетий, эти конфликтные ситуации не идут «вразнос» и становятся разрешимыми лишь тогда, когда имеются (или удается создать) адекватные социокультурные институты9 , способные выполнить функцию стабилизации динамики конфликта.

Такая социальная функция институтов становится возможной благодаря наличию у них направляющих идей [15, С.266, 361-364], посредством ритуально-символического оформления связанных с формальными процедурами, которые осуществляются воплощающими данный институт учреждениями [5, С.10-11; 10, С.16-17; 11, С.348]. Направляющие идеи задают базовые принципы построения институциональных процедур, применяемых в том числе и для разрешения социальных конфликтов. И, напротив, при осуществлении этих процедур стороны конфликта через обращение к принципам явно или неявно апеллируют к направляющим идеям, т.е. осуществляют социальную рефлексию. Поэтому инструментарий для работы с подобными ситуациями должен представлять собой синтез средств институционального подхода и анализа рефлексивных процессов.

Еще в конце 60-х годов прошлого века советским методологом и математиком В.А.Лефевром была предложена концепция рефлексивного управления, предназначенная для применения к ситуациям типа описанных в пп. 1-2 – то есть таких, в которых на одном «плацдарме» сталкиваются субъекты, по-разному осознающие самих себя, друг друга и «правила игры» на «плацдарме» 4 . Появление данной концепции показало принципиальное ограничение представлений о процессах принятия управленческих решений в предшествующих теориях10 . Оказалось, что знания об объекте управления, на которые опирается управленец, принимающий решение, подразумевались в этих теориях полученными в рамках естественнонаучной традиции, содержащей в своей основе скрытые доселе постулаты, которые нарушаются в рассмотренной В.А.Лефевром ситуации конфликта.

Преодоление выявленных методологических ограничений оказалось возможно за счет построения другого типа знания – рефлексивного. Объект подобного знания уже не является полностью внешним управленцу: вместо традиционного объекта теперь рассматривается конфликт, частью которого является сам управленец. Однако при рассмотрении подобного объекта вводятся новые постулаты, которые, в свою очередь, могут не выполняться при дальнейшем усложнении объекта [9, С.34-36; 6, С.217-219].

Для построения искомого синтетического аппарата необходимо дополнить конструкцию конфликта, предложенную В.А.Лефевром. В состав элементов ситуации «социокультурного конфликта», помимо «плацдарма», сторон конфликта, табло сознания и «операторов осознания», необходимо включить также социальную коммуникацию и мышление.

Введение в рассмотрение конфликта социальной коммуникации позволяет учесть специфику взаимодействия сторон социальных и культурных конфликтов. Но как только мы предполагаем, что стороны начинают не только осознавать (на табло), но и обсуждать (в коммуникации) процедуры и принципы разрешения конфликта, приходится предположить, что в поисках компромисса они реконструируют и переконструируют эти процедуры и принципы, обосновывают их путем апелляции к различным направляющим идеям, требуют применения заложенных в воплощающие эти идеи институты социальных и культурных норм – т.е. осуществляют мышление.

Для сознания каждой из сторон конфликта направляющая идея выполняет функцию предельной рамки. Если стороны относятся к одной культуре и не исповедуют диаметрально противоположных взглядов на общественные изменения, их диалог будет вестись в рамках замкнутого комплекса направляющих идей, и в конечном счете они придут к компромиссу по поводу принципов, а затем и процедуры разрешения конфликта. В итоге это заставит их признать и полученное в результате исполнения процедуры решение (например, приговор суда). Тем самым конфликт будет локализован, а ситуация сведена к стационарной, в которой комплекс направляющих идей устойчив и задает основание стабильности как общественного сознания, так и «плацдарма» (за счет связки сознания через идеи с процедурами): общество живет в рамках данного комплекса идей.

Таким образом, стабилизирующая функция институтов основана на их построении как гитик, т.е. систем, воспроизводящих устойчивые саморефлексивные состояния общественного сознания11 . Рефлексия в таких состояниях приводит не к изменению системы, а к оправданию существующего положения дел за счет обращения к рамочным направляющим идеям, полагаемым «вечными», «священными» и т.д. Иначе говоря, идеи, задающие предельные рамки рефлексии общества и его отдельных представителей, имеют статус культурно-безусловных, чему способствует также их закрепление в символизме, характерном для данной культуры [5, С.11; 10, С.16; 11, С.348-349].

Другое дело – ситуации кросс-культурного взаимодействия, а также столкновения субъектов, несущих на себе разные проекты общественных преобразований. Здесь мы уже не можем вынести за скобки структурирующий табло сознания комплекс направляющих идей и культурные основания (институционально признанные «духовные опоры») его принятия. Ведь у каждой из сторон конфликта будет свой комплекс идей, выступающих для нее как своего рода априорные формы, и мы уже не можем представлять сознание как простое отражающее табло.

Поэтому нужно представление о мышлении, способном к полаганию идей, способных структурировать и переструктурировать табло сознания, и притом полаганию не индивидуальному, а осуществляемому в контексте социального действия, коммуникации, аргументации в свою пользу и поисков компромисса. Иными словами, необходимо представление о социально-организованном мышлении.

4. Социально-организованное мышление

Идея социальной организации мышления основывается на опосредованном характере процессов его разворачивания, осуществляемого коллективно. При этом предполагается, что индивидуальное «думание» – это еще не сам процесс мышления, а лишь одна из предпосылок его осуществления.

Для того, чтобы результат такого «думания» – мысль – приобрела социально-значимое содержание, необходимо, чтобы она была выражена посредством некоторого «общего языка». Общего – в смысле интерсубъективной приемлемости этого языка в круге тех, для кого данная мысль должна иметь значение. «Общий язык» выступает той формой, в которой содержание мысли может быть не только «высказано», но и присвоено адресатами данного высказывания, и – независимо от согласия с истинностью, правильностью, уместностью – помещено в контексты коммуникации, социально-значимого действия и т.д.

В отличие от порождения единичной мысли (его можно назвать актом мышления), процесс мышления подразумевает «членораздельное» разворачивание некоторой последовательности мыслей – дискурса12 . Дискурсы, выстраиваемые с претензией на «объективность», имеют своим адресатом всех и каждого, что порождает определенные логические требования и к «общему языку», и к упорядоченности высказываний, формулируемые в виде ограничений на содержание высказываний (самотождественность, непротиворечивость и т.п.), а также в форме правил вывода.

Всеобщие логические ограничения и правила, а также менее общие (применимые лишь к определенному классу проблем), но сходные по функции упорядочивания процесса мышления схемы и формальные процедуры принадлежат уже не отдельному индивиду (как акты мышления), а всем, кто «включен» в процесс мышления. При этом логические связи, схемы и формальные процедуры могут соединять в дискурсивные последовательности мысли, высказанные различными людьми, становящимися в этом случае участниками коллективного процесса мышления.

Соответствующий коллектив людей использует некоторый «общий язык», логические правила, схемы, процедуры и т.п. как средства организации общего для них процесса мышления. Иными словами, процесс коллективного мышления опосредован, т.е. организован с помощью этих средств, без которых невозможно согласованное протекание процесса. При этом сами средства имеют интерсубъективный (т.е. надындивидуальный) социально-значимый характер, что дает право называть опосредуемый ими коллективный процесс мышления социально-организованным [5, С.11-12; 10, С.18; 11, С.445-449; 7, С.132-133; 8; 6, С.222].

5. Пространство социальной коммуникации, процессуализация институтов и «логика процедуры». Схема институционального опосредования

Можно выделить два важных типа опосредования социально-организованного процесса мышления: семиотический и институциональный 5 . В первом случае по отношению к участникам процесса посредник имеет форму внешнего предмета – знака – выступающего как «социальная вещь».

Если процесс мышления осваивается и присваивается отдельным индивидом, то от социальной природы знака можно абстрагироваться. Однако совсем не так обстоит дело в том случае, когда знаки объединяются в систему языка, выступающую как коммуникативная среда, которую уже нельзя рассматривать в качестве внешнего предмета.

Субъект должен «входить» в коммуникативную среду как в некое пространство, в котором дискурс подчиняется не только логическим регулятивам «чистого разума», но и требованиям социальной коммуникации, что позволяет говорить о «мыслекоммуникации» 19  или «коммуникативном разуме» [17, С.189-190; 20]. Формами организации дискурса коммуникативного разума, помимо знаковых и грамматических форм системы языка, логических правил, схем и т.п., выступают также социальные нормы, группирующиеся в институты – как комплексы взаимосвязанных норм, регулирующих относительно самостоятельную совокупность общественных отношений или какие-либо их компоненты, свойства13 .

Если социальные нормы и институты рассматривать по отношению к «изолированному индивиду», то они, как и знаки, могут быть представлены в качестве внешних предметов, которые основатель институционализма М.Ориу называл «институты-вещи» [15, С.114-115]. Однако помимо них существуют еще и «институты-корпорации» [15, С.115-116] – пространства, содержащие набор связанных процедурами формальных мест-ролей, отношения между которыми нормированы процессуальными правилами.

Можно сказать, что институты-корпорации выступают как процессуализация институтов-вещей, раскрывающая и материализующая их внутренний смысл в пространственной форме взаимодействия «персонажей» как процессуальных фигур, «ходы» которых регламентированы системой формальных процедур [5, С.10; 10, С.16-18; 11, С.440; 15, С.159-164].

По сравнению с институтами-вещами институты-корпорации представляют собой принципиально иной тип посредников. Как это видно на примере состязательных институтов правосудия и законотворчества, в случае институционального опосредования социально-организованный коллективный характер процесса мышления принципиально неустраним.

В состязательных институтах в каждый конкретный момент интеллектуальные функции мышления, понимания, рефлексии и т.д. так распределены между участниками коллективного процесса, что вклад любого из участников является принципиально частичным, и субъектом мышления оказывается не человек, а институт [5, С.11-12; 10, С.16-18; 11, С.445-449; 7, С.133; 8; 6, С.224]. Приговор выносит суд, закон принимает парламент – причем процедура, соорганизующая мыслекоммуникацию участников в единый процесс, может рассматриваться как «логика, вынесенная вовне» [13, С.6-7].

Полная схема институционального опосредования, в рамках которой реализуется эта логика, такова: конфликт в его «естественном» состоянии – институциональное (пере)оформление конфликтной ситуации – коммуникация сторон в пространстве состязательного института по «логике процедуры» – регулятивное действие института, присоединяющее к исходной ситуации «идеальную добавку» – сдвижка конфликтной ситуации14 .

6. Коммуникативные форумы. Гражданское общество как пространство социально-организованного мышления

В более общем случае применительно к рефлексивным процессам вокруг социальных и культурных конфликтов можно говорить не о состязательных институтах, а о «коммуникативных форумах» [11, С.305-308; 7, С.133; 6, С.224-225], часть которых организована как состязательные институты с четким процессуальным регламентом (суд, парламент), другие же имеют форму «более свободных» публичных пространств. Примером могут служить салоны, которые в XVIII веке служили основным пространством существования философских споров, причем таким, который придавал этим спорам социально-политическое значение в национальном и даже европейском масштабе. Как заметил Ю.М.Лотман15 , в XVIII веке «философия была реальным правительством Европы. Короли дрожали перед философией». Этой роли философии соответствует движение идей по цепочке коммуникативных форумов: салон, кафе, клуб, политическое общество, конвент. В сфере международных отношений этому движению соответствует траектория от «салонного» общения вельмож и дипломатов до конференций держав, направленных на установление мира.

Применительно к одному из важнейших правовых институтов – суду – представления об институциональном опосредовании можно развернуть в схему правового пространства состязательного суда (слой событий и свидетельств; слой суждений и интерпретаций; слой квалификаций и обоснований) [10, С.18-19; 11, С.449-451]. Вокруг парламента, понимаемого как состязательный институт, взаимодействующий с другими «институциональными компонентами» государственной власти в рамках права, образуется сходное по структуре политико-правовое пространство (слои политических событий, политической коммуникации и легитимизации) [10, С.21-22; 11, С.462-467].

Данный принцип изоморфности структур политико-правового пространства и пространства состязательного суда можно распространить и на устройство других коммуникативных форумов и публичных пространств, в которых манифестируются интересы различных единиц гражданского общества (или, если речь идет о международных отношениях – мирового сообщества). Именно гражданским обществом осуществляется легитимизация национальной правовой системы и правового государства, проверка заложенных в них правовых идей на соответствие правосознанию, которым обладает данный народ в данную эпоху. Аналогично мировое сообщество легитимизирует международный правопорядок и конституирует субъекта международного права, уполномоченного его поддерживать – Организацию Объединенных Наций.

Коммуникации в гражданском обществе и мировом сообществе не управляются из какого-либо единого центра и осуществляются одновременно во множестве независимых точек. Возникающие конфликты интересов разрешаются за счет введения социальных норм16  и «правил игры» состязательным путем. Носители сталкивающихся интересов либо приходят к компромиссу в дискуссии на том или ином «коммуникативном форуме», либо «расходятся» по разным форумам и проблема переносится на уровень конкуренции между ними. А поэтому разворачивание дискурсов в пространстве социальной коммуникации опосредовано социальными нормами и институтами, в том числе состязательными.

И хотя на высказывание мыслей в гражданском обществе (и, тем более, в мировом сообществе) нет принципиальных социальных или политических ограничений, мышление в коммуникативном пространстве становится социально-организованным. Иначе говоря, гражданское общество и мировое сообщество могут рассматриваться как пространства социально-организованного мышления, «учреждающего» предельные рамки собственной рефлексии путем полагания направляющих идей институтов, образующих базис социальной организации.

При разворачивании дискурсов в этих пространствах задействуются оба отмеченных выше типа опосредования – семиотический (через поиск общего языка и формирование коммуникативной среды) и институциональный (через воплощение направляющих идей в институтах и реализацию схемы, описанной в п.5) – которые теперь можно понимать как два аспекта процесса социально-организованного мышления, выделяемые двумя различными подходами.

Включение этих аспектов в состав элементов ситуации «социокультурного конфликта» позволяет расширить наше понимание его «плацдарма» (через представления о состязательных институтах и коммуникативных форумах), сторон конфликта и табло сознания (через представление о «направляющих идеях», задающих предельные рамки осознания общественной жизни) и «операторов осознания» (через представления об институте как «гитике» и возможности полагания социально-организованным мышлением новых «направляющих идей»).

Опубликовано в сб.: Экстремальные ситуации, конфликты, согласие. Материалы пятой научно-практической конференции 11 декабря 2003 г. – М., 2003. С.60-74. Электронная версия доступна также на сайте «Конфликтменеджмент в управленческом консультировании» – http://www.conflictmanagement.ru/text/?text=223.

Литература:

1. Известия. 21 августа 2003 г. Редакционная статья.

2. Кун Т. Структура научных революций. – М.: Прогресс, 1977.

3. Лейст О.Э. Сущность права. Проблемы теории и философии права. – М.: ИКД «Зерцало–М», 2002.

4. Лефевр В.А. Конфликтующие структуры. Издание третье – М.: Институт психологии РАН, 2000.

5. Марача В.Г. Исследование мышления в ММК и самоорганизация методолога: семиотические и институциональные предпосылки // Кентавр. 18. 1997.

6. Марача В.Г. Рефлексивное управление общественными изменениями и социокультурные институты // Социальные мышление и деятельность: влияние новых интеллектуальных технологий / Сб. трудов Института системного анализа Российской академии наук. Под ред. Б.В.Сазонова. – М.: Едиториал УРСС, 2004. С.216-226 (в печати).

7. Марача В.Г. Рефлексия в ситуации конфликта и социокультурная динамика: институты как гитики и представление о социально-организованном мышлении // Рефлексивные процессы и управление. Тезисы III Международного симпозиума 8–10 октября 2001 г., Москва / Под ред. А.В.Брушлинского и В.Е.Лепского. – М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2001.

8. Марача В.Г. Структура и развитие науки с точки зрения методологического институционализма // Кентавр. 33. 2004 (в печати).

9. Марача В.Г. Условия возможности и пределы рефлексивного управления применительно к общественным изменениям // Рефлексивное управление. Тезисы международного симпозиума 17–19 октября 2000 г., Москва / Под ред. А.В.Брушлинского и В.Е.Лепского. – М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2000.

10. Марача В.Г., Матюхин А.А. Социокультурный анализ политико-правового пространства // Научные труды «Адилет» (г. Алматы). 1999. №1(5).

11. Матюхин А.А. Государство в сфере права: институциональный подход. – Алматы: Высшая школа права «Адилет», 2000.

12. Матюхин А.А. Право, государство и демократия в условиях общественных изменений // Казахстанская правда. 12 августа 2003 г.

13. Мусхелишвили Н.Л., Сергеев В.М., Шрейдер Ю.А. Ценностная рефлексия и конфликты в разделенном обществе // Вопросы философии. 1996. №11.

14. Общая теория права. Учебник для юридических вузов. 2-е изд. / Под общ. ред. проф. А.С.Пиголкина. – М.: Изд-во МГТУ им. Н.Э.Баумана, 1996.

15. Ориу М. Основы публичного права. – М.: Изд-во Коммунистической академии, 1929.

16. Ролз Дж. Теория справедливости. – Новосибирск: Изд-во Новосибирского ун-та, 1995.

17. Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность. Московские лекции и интервью. – М.: АО «KAMI», 1995.

18. Шишкин С. Госпожа или служанка // «Эксперт». №31. 25 августа 2003 г.

19. Щедровицкий Г.П. Схема мыследеятельности – системно-структурное строение, смысл и содержание / Щедровицкий Г.П. Избранные труды. – М.: Школа культурной политики, 1995.

20. Habermas J. Faktizitaet und Geltung. Beitraege zur Diskurstheorie des Rechts und demokratischen Rechtsstaats. – Fr. a. M.: Suhrkamp, 1992.

21. Rawls J. The Idea of an Overlapping Consensus // Oxford Journal for Legal Studies. 1987. Vol. 1. Sec. V.